Неточные совпадения
Алексей Александрович решил, что поедет в Петербург и увидит
жену. Если ее болезнь есть обман, то он промолчит и уедет. Если она действительно больна при смерти и желает его видеть пред смертью, то он
простит ее, если застанет в живых, и отдаст последний долг, если приедет слишком поздно.
Титулярный советник опять смягчается: «Я согласен, граф, и я готов
простить, но понимаете, что моя
жена, моя
жена, честная женщина, подвергается преследованиям, грубостям и дерзостям каких-нибудь мальчишек, мерз…» А вы понимаете, мальчишка этот тут, и мне надо примирять их.
— Передайте вашей
жене, что я люблю ее как прежде, и что если она не может
простить мне мое положение, то я желаю ей никогда не
прощать меня. Чтобы
простить, надо пережить то, что я пережила, а от этого избави ее Бог.
— Да, я понимаю, что положение его ужасно; виноватому хуже, чем невинному, — сказала она, — если он чувствует, что от вины его всё несчастие. Но как же
простить, как мне опять быть его
женою после нее? Мне жить с ним теперь будет мученье, именно потому, что я люблю свою прошедшую любовь к нему…
Левин забежал опять к
жене спросить у нее еще раз,
простила ли она его за вчерашнюю глупость, и еще затем, чтобы попросить ее, чтобы она была ради Христа осторожнее.
Ошибка, сделанная Алексеем Александровичем в том, что он, готовясь на свидание с
женой, не обдумал той случайности, что раскаяние ее будет искренно и он
простит, а она не умрет, — эта ошибка через два месяца после его возвращения из Москвы представилась ему во всей своей силе.
«Good bye!» — прощались мы печально на крыльце с старухой Вельч, с Каролиной. Ричард, Алиса, корявый слуга и малаец-повар — все вышли проводить и взять обычную дань с путешественников — по нескольку шиллингов. Дорогой встретили доктора, верхом, с
женой, и на вопрос его, совсем ли мы уезжаем: «Нет», — обманул я его, чтоб не выговаривать еще раз «good bye», которое звучит не веселей нашего «
прощай».
— Ничего я этого не знаю, — говорил он, — знаю только, что ты, старый пес, у меня
жену уводом увел, и я тебе это, старому псу,
прощаю… жри!
— Я сейчас, — продолжает, — от
жены. Понимаете ли вы, что такое
жена? Детки, когда я уходил, прокричали мне: «
Прощайте, папа, приходите скорее с нами „Детское чтение“ читать». Нет, вы этого не понимаете! Чужая беда не дает ума.
—
Простите меня, Вера Павловна, — сказал Лопухов, входя в ее комнату, — как тихо он говорит, и голос дрожит, а за обедом кричал, — и не «друг мой», а «Вера Павловна»: —
простите меня, что я был дерзок. Вы знаете, что я говорил: да,
жену и мужа не могут разлучить. Тогда вы свободны.
А убедительность этого дара была так велика, что хозяйка
простила бы Павла Контстантиныча, если б и не было осязательных доказательств, что он постоянно действовал против
жены и нарочно свел Верочку с Лопуховым, чтобы отвратить неблагородную женитьбу Михаила Иваныча.
Сенатор, новый владелец его, нисколько их не теснил, он даже любил молодого Толочанова, но ссора его с
женой продолжалась; она не могла ему
простить обмана и бежала от него с другим.
— И вот, видишь, до чего ты теперь дошел! — подхватила генеральша. — Значит, все-таки не пропил своих благородных чувств, когда так подействовало! А
жену измучил. Чем бы детей руководить, а ты в долговом сидишь. Ступай, батюшка, отсюда, зайди куда-нибудь, встань за дверь в уголок и поплачь, вспомни свою прежнюю невинность, авось бог
простит. Поди-ка, поди, я тебе серьезно говорю. Ничего нет лучше для исправления, как прежнее с раскаянием вспомнить.
— Ишь, грозная какая у вас мать-та… — шутливо молвил он дочерям. — Ну,
прости, Христа ради, Захаровна, недоглядел… Право слово, недоглядел, — сказал он
жене.
Покамест Чапурин с
женой перебранивался, Василий Борисыч молча глядел на Парашу… «Голубушка Дуня, как сон, улетела, — думал он сам про себя. — Не удалось и подступиться к ней… И Груня уехала — разорят Оленево, прости-прощай блинки горяченькие!.. И Устинью в Казань по воде унесло… Одна Прасковья… Аль уж остаться денька на четыре?.. Аль уж проститься с ней хорошенько?.. Она же сегодня пригожая!.. Что ж?.. Что раз, что десять, один ответ».
Таким раем, таким богоблагодатным жительством показался ему Красноярский скит, что, не будь
жены да дочерей, так хоть век бы свековать у отца Михаила. «Нет, — думал Патап Максимыч, — не чета здесь Городцу, не чета и бабьим скитам… С Рогожским потягается!.. Вот благочестие-то!.. Вот они, земные ангелы, небесные же человеки… А я-то, окаянный, еще выругал их непригожими словами!..
Прости, Господи, мое согрешение!»
Не
прощал он ему тогда и его петербургских великосветских связей, того, что тот водился с разными высокопоставленными господами из высшего"монда". Могу довольно точно привести текст рассказа Писемского за обедом у него, чрезвычайно характерный для них обоих. Обедал я у Писемского запросто. Сидели только, кроме хозяина,
жена его и два мальчика-гимназиста.
— Вы
простите, доктор, что обеспокоил вас! — сказал мужчина, быстро поднимаясь мне навстречу и протягивая руку. — Дело у меня известное — туберкулез и вследствие этого кровохаркание. Да вот, очень уж
жена пристала, непременно чтоб доктор приехал…
Она знала, наконец, что доктор страстно, нежно и беспредельно любит свою пятилетнюю дочь и по первому мягкому слову все
прощает своей
жене, забывая всю дрянь и нечисть, которую она подняла на него.
Жена говорит: «сознайся и перестань, я тебе все
прощу», — не признается.
—
Прощайте, доктор! я пойду к ней, — сказал Петр Иваныч и скорыми шагами пошел в кабинет
жены. Он остановился у дверей, тихо раздвинул портьеры и устремил на
жену беспокойный взгляд.
—
Простите… положите в Шестове, рядом с
женой… — еле произнес князь.
Она интриговала между артистами против Анны Аркадьевны, которой, несмотря на приятельские к ней отношения за последнее время, не могла забыть и
простить первого отказа от знакомства Матвей Иванович Писателев, находившийся всецело под влиянием Пальм-Швейцарской, расставшийся даже незадолго перед этим из-за нее с своей
женой и сыном, был, конечно, тоже за Корна, переманив на сторону последнего и Васильева-Рыбака.
Сделаться
женой — о нет,
простите!
— Иди, Шурочка, иди, — торопил он
жену. — Это же Бог знает что такое. Вы, право, оба сумасшедшие. Дойдет до командира — что хорошего! Ведь он под арестом.
Прощайте, Ромашов. Заходите.
— C'est etonnant! Qu'en pensez vous? [ — Это удивительно! Что вы об этом думаете? (франц.).] — отнесся камер-юнкер к гегелианцу и, видя, что тот не совсем уразумел его вопрос, присовокупил: — Поэтому господин Тулузов за двадцать душ
простил своей
жене все?..
— Быть таким бессмысленно-добрым так же глупо, как и быть безумно-строгим! — продолжал петушиться Егор Егорыч. — Это их узкая французская гуманитэ, при которой выходит, что она изливается только на приближенных негодяев, а все честные люди чувствуют северитэ [Северитэ — франц. severite — строгость, суровость.]…
Прощайте!.. Поедем! — затараторил Егор Егорыч, обращаясь в одно и то же время к Углакову и к
жене.
— Людмила,
прости меня!.. Я разведусь с
женой и женюсь на тебе!
— Что с тобой, Талечка,
прости, я не знала, что графу неизвестен наш глупый прошлый роман… Я думала, что ты, как
жена… рассказала ему и вместе… посмеялась… — деланно взволнованным тоном заговорила она.
—
Прости, дорогая моя, это я так, к слову… Я знаю тебя и уверен в твоей любви ко мне… Лучшей
жены ни у кого нет, и я совершенно счастлив…
— Ну так знайте, что Шатов считает этот донос своим гражданским подвигом, самым высшим своим убеждением, а доказательство, — что сам же он отчасти рискует пред правительством, хотя, конечно, ему много
простят за донос. Этакой уже ни за что не откажется. Никакое счастье не победит; через день опомнится, укоряя себя, пойдет и исполнит. К тому же я не вижу никакого счастья в том, что
жена, после трех лет, пришла к нему родить ставрогинского ребенка.
Послушайте, mon cousin, я все-таки женщина опытная и не буду говорить на ветер:
простите,
простите вашу
жену.
Иногда такая брала его тоска по
жене, что он, казалось, все бы отдал, даже, пожалуй…
простил бы ее, лишь бы услышать снова ее ласковый голос, почувствовать снова ее руку в своей руке.
Поцеловала Елена Дмитриевна молодого боярина! Обманула
жена лукавая мужа старого! Забыла клятву, что дала перед господом! Как покажется она теперь Дружине Андреичу? Догадается он обо всем по глазам ее. И не таков он муж, чтоб
простил ее! Не дорога жизнь боярину, дорога ему честь его! Убьет он, старый, убьет и
жену, и Никиту Романыча!
— Но он не должен любить свою
жену, иначе она будет иметь власть над ним: она вырвет его из той жизни, которую он ведет. Он будет сидеть дома, откажется от карт и любви, и тогда
прощай наши надежды на его состояние.
Великую радость нашла я в платке:
Целуя его, увидала
Я несколько слов на одном уголке;
Вот что я, дрожа, прочитала:
«Мой друг, ты свободна. Пойми — не пеняй!
Душевно я бодр и — желаю
Жену мою видеть такой же.
Прощай!
Малютке поклон посылаю...
— Поклянись мне, Жак, — начала она, глотая слезы, — поклянись над гробом матушки, что ты будешь любить меня вечно, что я буду твоей
женой, другом. Иначе мать меня не
простит… Я третью ночь вижу ее во сне: она мучится за меня!
— В будущем году! Невесту он себе еще в прошлом году приглядел; ей было тогда всего четырнадцать лет, теперь ей уж пятнадцать, кажется, еще в фартучке ходит, бедняжка. Родители рады! Понимаешь, как ему надо было, чтоб
жена умерла? Генеральская дочка, денежная девочка — много денег! Мы, брат Ваня, с тобой никогда так не женимся… Только чего я себе во всю жизнь не
прощу, — вскричал Маслобоев, крепко стукнув кулаком по столу, — это — что он оплел меня, две недели назад… подлец!
— Нет, в самом деле, — подхватил Ихменев, разгорячая сам себя с злобною, упорною радостию, — как ты думаешь, Ваня, ведь, право, пойти! На что в Сибирь ехать! А лучше я вот завтра разоденусь, причешусь да приглажусь; Анна Андреевна манишку новую приготовит (к такому лицу уж нельзя иначе!), перчатки для полного бонтону купить да и пойти к его сиятельству: батюшка, ваше сиятельство, кормилец, отец родной!
Прости и помилуй, дай кусок хлеба, —
жена, дети маленькие!.. Так ли, Анна Андреевна? Этого ли хочешь?
Она в разговоре с ним осуждала одну из своих подруг, тайком вышедшую замуж за графа без ведома родителей последнего, и с краской негодования рассказывала о тех унижениях, которые пришлось вытерпеть несчастной, прежде нежели родные «из милости» допустили ее к себе и с виду
простили сына и его молодую
жену.
«Я уезжаю навсегда.
Прощай. Жить с тобой я не могу, не в силах. Я хотела быть тебе верной
женой, не смогла. Забудь меня. Я тебя не стою. Маргарита».
— Ну, идите теперь к вашей
жене. Желаю вам с нею бесконечного счастия. Любите ее и… и… больше ничего, любите ее, по английским обетам брака, здоровую и больную, счастливую и несчастную, утешающую вас или… да одним словом, любите ее всегда, вечно, при всех случайностях. В твердой решимости любить такая великая сила. Затем еще раз: будьте счастливы и
прощайте!
Подозеров заколебался: слезы
жены и слово «
простить» ослабляли его решимость.
Он долго ухаживал за своею
женой после петербургской пертурбации с Казимирой, и целомудренная Глафира наконец
простила ему ветреную Казимиру.
— Я понимаю, что ты не можешь и не должна сделать тур, какой делали героини тех романов, но если твой муж позовет тебя как добрый, любящий человек, как христианин
простит тебя и примет не как
жену, а как несчастного друга…
Родители мои, конечно, рады
Моей судьбе; а он уж так-то клялся
В Ярилин день, на солнечном восходе,
В глазах царя венками обменяться
И взять меня
женой, тогда
прощайте.
Чутким сердцем влюбленного граф угадывал это и понимал, что его любовь к ней почти безнадежна. Только чудо может заставить ее заплатить ему взаимностью. Он оскорбил ее явно выраженным желанием сделать своей любовницей, а не
женой, и гордая девушка никогда не
простит ему этого.
Анна Сергеевна и он любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и
жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего он женат, а она замужем; и точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках. Они
простили друг другу то, чего стыдились в своем прошлом,
прощали все в настоящем и чувствовали, что эта их любовь изменила их обоих.
Доктора сказали, что у Федора душевная болезнь. Лаптев не знал, что делается на Пятницкой, а темный амбар, в котором уже не показывались ни старик, ни Федор, производил на него впечатление склепа. Когда
жена говорила ему, что ему необходимо каждый день бывать и в амбаре, и на Пятницкой, он или молчал, или же начинал с раздражением говорить о своем детстве, о том, что он не в силах
простить отцу своего прошлого, что Пятницкая и амбар ему ненавистны и проч.
"Черти, дьяволы! — бранилась она про себя. — И за каким шутом,
прости Господи, чертоги такие вывели? Муж с
женой не живут вместе. Она — скаред, делами заправляет, над каждой копейкой дрожит… Так и жила бы на своей фабрике… А то лектрису ей понадобилось. На-ко поди!.. На Волге-то — там тятька за косы таскал; а здесь барыню из себя корчит и под предлогом благочестия шашни со всеми заводит…"